takya.ru страница 1страница 2 ... страница 16страница 17
скачать файл

www.koob.ru

Г. Г. ШПЕТ.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ФРАГМЕНТЫ


I. СВОЕВРЕМЕННЫЕ ПОВТОРЕНИЯ
MISCELANEA
Качели
Едва ли найдется какой-нибудь предмет научного и философского внимания - кроме точнейших: арифметики и геометрии, - где бы так бессмысленно и некрасиво било в глаза противоречие между названием и сущностью, как в Эстетике. Стóит сказать себе, что эстетика имеет дело с красотою, т. е. с идеею, чтобы почувствовать, что эстетике нет дела до музыки. Музыка - колыбельное имя всякого художественного искусства - в эстетике делает эстетику насквозь чувственной, почти животно-чувственной, безыдейною, насильно чувственною. С этим, пожалуй, можно было бы помириться, если бы можно было рискнуть назвать все чувственное, без всякого исключения и ограничения, безобразным. Стало бы понятно, как оно может быть предметом эстетики рядом с красотою. Но кто теперь решится на это - в наше время благоразумных определений и гигиенических наименований? Бесчувственных не осталось ни одного - ни среди иудеев, ни среди христиан, ни среди мусульман.
Сказать, что эстетика не случайно носит свое имя, значит изгнать из эстетики поэзию. Для этого, пожалуй, не нужно ни смелости, ни решительности. Нужна, может быть, чуткость? Этим мы преизбыточествуем. Нужно мальчишество? Столичные мальчики громко заявляют о своем существовании. И так ли они глупы, как их изображают?
Чем больше вдумываться в "идею" поэтического творения, тем меньше от нее останется. В итоге - всегда какой-то сухой комочек, нимало не заслуживающий имени идеи. Остается один сюжетовый каркас, если и вызывающий какие-либо связанные с эстетикою переживания, то разве только несносное чувство банальности. Но не эстетика разъедает идейность сюжета, а само рассуждение, счет и расчет.
Так качается эстетика между сенсуализмом и логикою. Так точно бегал бы от верстового столба к верстовому столбу тот, кто захотел бы по столбам узнать, что такое верста. Самое серьезное, что он мог бы узнать, это то, что десять минус девять равняется единице. Больше этого не может и не желает качающаяся эстетика: ее предмет - какая-то единица.
Но если бы, по крайней мере, она это знала! Единица есть нечто бесформенное, единица есть нечто бессодержательное. Если бы эстетика об этом догадалась, она не перестала бы качаться между красотою и похотью, но перестала бы препираться о форме и содержании. Было бы трудно, и нудно, и тошно, но не вызывало бы у окружающих иронических замечаний. Разве не смешно: качаться с разинутым ртом и злобно, бранчливо твердить свое и свое - форма! - содержание! - содержание! - форма!..
Здравый смысл не качается, не мечется, подает советы, не сердится, не бранится. Здравый смысл знает, что предмет эстетики - искусство. Здравый смысл все знает. Но, как установлено было во времена до нас, здравый смысл не все понимает - он понимает только то, что здраво. А здравое искусство - все равно что тупой меч: можно колоть дрова и убить исподтишка, но нельзя рыцарски биться с равнорожденным другом.
Искусством ведает искусствоведение. И ничего нет обидного в том, что такая наука существует. Было искусство; и есть наука о нем. И если эта наука приходит к итогу, что искусство изучается не только эстетикою и не только эстетически, то это надо принять. Это значит, что, когда эстетика изучает искусство, она делает это под своим углом зрения. В предмете "искусство" есть нечто эстетическое. Но не может же положительная и серьезная наука поучать эстетику тому, что есть эстетическое. Ничего обидного в этом положении вещей нет, грустно только, что без ответа висит вопрос: где матернее лоно этой науки? Грустно, потому что совестно, скрупулезно, сказать: в подвале, за зашлепанным уличною грязью окном, там - в гнилом отрепье, в стыдном небрежении, мать - Философия искусства.
Для науки предмет ее - маска на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и дедовства героя. Наука может рассказать о своем предмете мало, много, все, но одного она никогда не знает и существенно знать не может - что такое ее предмет, его имя, отчество и семейство. Они - в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем Философии. Искусствоведение - это одно, а философия искусства - совсем другое.
Много ли мы узнаем, раздобыв и распечатав конверт? - Имя, отчество и фамилию, всю по именам родню, генеалогию - и всякому свое место. Это ли эстетика? Искусствоведение и философия искусства проведут перед нами точно именуемое и величаемое искусство по рынкам, салонам, трактирам, дворцам и руинам храмов - мы узнаем его и о нем, но будем ли понимать? Узрим ли смысл? Уразумеем ли разум искусств? Не вернее ли, что только теперь и задумаемся над ними, их судьбою, уйдем в уединение для мысли о смысле?
Уединенность рождает грезы, фантазии, мечту - немые тени мысли, игра бесплотных миражей пустыни, утеха лишь для умирающего в корчах голода анахорета. Уединение - смерть творчеству: метафизика искусства! Благо тому, кто принес с собою в пустыню уединения из шума и сумятицы жизни достаточный запас живящего слова и может насыщать себя им, создавая себя, умерщвляя ту жизнь: смертию смерть попирая. Но это уже и не уединение. Это - беседа с другом и брань с врагом, молитва и песня, гимн и сатира, философия и звонкий детский лепет. Из Слова рождается миф, тени - тени созданий, мираж - отображенный Олимп, грезы - любовь и жертва. Игра и жизнь сознания - слово на слово, диалог. Диалектика сознания, сознающего и разумеющего смысл в игре и жизни искусства, в его беге через площади и рынки, в его прибежище в дворцах и трактирах, в чувственном осуществлении идеи, - эстетика не качающаяся, а стремительная, сама - искусство и творчество, осуществляющее смыслы.
Между ведением и сознанием, между знанием и совестью втирается оценка, - между искусством и эстетикою - критика. Она не творит, не знает, не сознает, она только оценивает. Идеальный критик - автоматический прибор, весы, чувствительный бесчувственный аппарат. Только фальшивый критик - живое существо. Критик должен бы, как судья, изучить закон и уметь его применить, подавляя страстное и нетерпеливое сердце, защищая закон и право, но не интересы человека, внушая правосознание, но не благородство. Установленного закона нет для судьи линчующего, судьи по совести. Критик тогда не автомат, когда судит по закону Линча и сам же осуществляет приговор: бессовестный приговор совести. Иными словами: критика есть суд толпы, безотчетный, безответственный, немотивированный. Критик - палач при беззаконном суде. Критика - публичная казнь, как уединение было самоубийством. Но от уединения есть спасение в самом себе, публичная казнь - бесчестье казнящего, падающее на доброе имя казнимого.
За искусством забывается в эстетике "природа". Но, собственно говоря, так и должно быть. Здравый смысл делает здоровый прецедент и создает здоровую традицию. Было бы не только эмпирическим противоречием говорить об эстетическом сознании эр архейской, палеозойской, мезозойской. Культура - где-то в эре кайнозойской, когда началась аннигиляция природы. Поэтому-то "природа" прежде должна быть окультурена, охудожественна, чем восприниматься эстетически. "Природа" должна перестать быть естественною вещью, подобно тому, как она представляется чувственному сознанию неидеальною возможностью. Коротко: "природа" приобретает всякий смысл, в том числе и эстетический, как и все на свете, только в контексте - в контексте культуры. Природа для эстетики - фикция, ибо и культура для эстетики - не реальность. Эстетика не познает, а созерцает и фантазирует. Прекрасная культура - фиктивна; фиктивная культура - эстетична.
К этому же выводу можно прийти путем самого банального силлогизма, стоит только в его большей посылке провозгласить, что искусство есть творчество. Только искусственная природа может быть красивою природою. Зато, как музыка, природа может раздражать и тешить нервы, сохраняя в себе все свое естественное безобразие.
О синтезе искусств
Дилетантизм рядом с искусством - idem с наукою, философией - флирт рядом с любовью. Кощунственная шутка над эросом! Дряблая бесстильность эпохи - в терпимом отношении к дилетантизму, когда дилетантизм становится бесстыден и вопреки правилам общественного приличия ведет жизнь публично открытую. По существу, дилетантизм - всегда непристойность. Цинизм достигает степени издевательства, когда с деланно невинным видом вопрошает: "но что такое дилетант?" Вопрос предполагает, что дилетантизм и искусство - степени одного. Тогда и флирт был бы степенью любви. Какой вздор! В искусстве есть степени: от учащегося до научившегося, до мастера. Дилетантизм - вне этих степеней; мастерство и дилетантизм - контрадикторны. Dilettante значит не "любящий", а развлекающийся (любовью), "сластолюбец". Поэтому также дилетантизм есть ложь. В нем то, что неискусно - ατέχνως, - лживо выдается за то, что должно быть безыскусственно - ατεχνως. Наконец, только философ - φιλόσοφος = друг мастерства, - одержимый эросом, имеет привилегию понимать все, хотя он не все умеет. Привилегия же дилетанта - даже не в том, чтобы все знать, а только - быть со всем знакомым.
Только со всем знакомый и ничего не умеющий - άσοφος- дилетантизм мог породить самую вздорную во всемирной культуре идею синтеза искусств. Лишь теософия, синтез религий, есть пошлый вздор, равный этому. Искусство - как и религия - характерно, искусство - типично, искусство - стильно, искусство - единично, искусство - индивидуально, искусство - аристократично - и вдруг, "синтез"! Значит, искусство должно быть схематично, чертежно, кристаллографично? Над этим не ломает головы развлекающийся любовью к искусствам. И в самом деле, какое развлечение: на одной площадке Данте, Эсхил, Бетховен, Леонардо и Пракситель! Лучше бы: турецкий барабан, осел, Гете и сам мечтательный дилетант - но, к сожалению, не поможет, решительно не поможет...
Но если дилетанты виновны в том, что такой рассудочно-головной ублюдок, как "синтез искусств", появился на свет, то не одни уж дилетанты виною тому, что этот неблагороднорожденный и неаппетитный субъект получил доступ в эстетическое общество. Интересно не faux pas эстетики, а какая-то note fausse самого искусства. - Говорю не в назидание, а исключительно в порядке рефлексии. - Поражает один факт. Ведь картина на станке, партитура на пюпитре, рукопись на письменном столе - все-таки еще не реальность. Мало ли какие бывают "случаи": пожар, революция, плохой характер, прогрессивный паралич, злая воля - не один Гоголь жег свои рукописи. Картина идет на выставку, рукопись - в печать. Зачем? - Чтобы реализоваться, осуществиться на деле.
Для искусства это и значит найти "применение", "приложение". Другой пользы из творчества красоты извлечь нельзя. Когда в публичный дом перевели из храма и дворца музыку, живопись, поэзию, когда театры из всенародного празднества превратили в ежедневно открытую кассу, искусство лишилось своего "применения". Теперешние пинакотеки, лувры, национальные музеи, вообще "третьяковки" - пошли на службу к педагогике. Как будто можно скрыть за этим безвкусие и государственное поощрение накопления в одном сарае - как вин в винных погребах - продуктов художественного творчества, не нашедших себе "применения" или, еще хуже, изъятых из "применения", "национализированных".
То же относится к томикам поэтов в публичных библиотеках и к музыке в музыкальных залах консерваторий. Везде и всюду консерватории - склады ломаного железа. Недаром они содержатся на государственный и общественный счет, вообще "содержатся". "Свободная" консерватория не просуществовала бы и пяти минут - была бы расхищена для "применения". Что бы сказали старые мастера, если бы им предложили писать картину не для храма, не для дворца, не для home - а, а... для музея общественного или для "частной" коллекции? Теперь пишут... Получается искусство не к месту, а "вообще себе". Нашли было путь к "применению" вновь: Рескины, Моррисы, кустари, "художественная промышленность". Но от искусства до кустарничества - расстояние примерно такое же, как от благородства до благонравия. В конце концов, в обе стороны прав художник, сам немало прокормивший кустарей: "Раб "художественной промышленности" настолько же нелеп и жалок, насколько некультурен художник, затворивший себе все двери выявлений творчества, кроме холста или глины" (Рерих). Но сердиться здесь не на что: промышленный стиль - такая же историческая необходимость, какою некогда был стиль "мещанский": с цветочками и стишками на голубеньких подвязочках.
В итоге, как жизненный силлогизм самого искусства заключение дилетантизма о синтезе искусств: большой публичный дом, на стенах "вообще себе" картины, с "вообще себе" эстрад несутся звуки ораторий, симфоний, боевого марша, поэты читают стихи, актеры воспроизводят самих зрителей, синтетических фантазеров... Можно было бы ограничиться одними последними для выполнения "синтеза": оперную залу наполнить "соответствующими" звукам "световыми эффектами"; пожалуй, еще и вне-эстетическими раздражителями, вроде запахов, осязательных, тепловых, желудочных и др. возбудителей!.. Но пьяная идея такого синтеза - в противовес вышепредложенной "площадке", - если бы была высказана, едва ли бы имела методологическое значение, а не только симптоматическое - для психопатологии.
Не припоминается, кто недавно, ужаснувшись перед нелепостью "общего синтеза" искусств, заявлял, что без всякого синтеза роль синтеза выполняет поэзия. Впрочем, слова: "без всякого синтеза", кажется, добавляю от себя, остальное, надо полагать, сказал поэт. Если живописец подумает, он вынужден будет сказать то же о живописи, музыкант - о музыке. И везде философствующий эстетик должен добавлять: "без всякого синтеза", ибо структурность каждого искусства, каждого художественного произведения, т. е. органичность его строения, есть признак конкретности эстетических объектов, но отнюдь не синтетичности. Структура потому только структура, что каждая ее часть есть также индивидуальная часть, а не "сторона", не "качество", вообще не субъект отвлеченной категоричности. "Синтез" поэзии имеет только то "преимущество", что он есть синтез слова, самый напряженный и самый конденсированный. Только в структуре слова налицо все конструктивные "части" эстетического предмета. В музыке отщепляется смысл, в живописи, скульптуре затемняется уразумеваемый предмет (слишком выступают "называемые" вещи).
Искусство насквозь конкретно - конкретно каждое воплощение его, каждый миг его, каждое творческое мгновение. Это для дилетанта невыносимо: как же со "всем" "познакомиться"?
Мастер, артист, художник, поэт - дробят. Их путь - от единичности к единственности. Долой синтезы, объединения, единства! Да здравствует разделение, дифференциация, разброд!
Искусство и жизнь
Что искусство возникает из украшения, это - не только генетический факт, это также существенная функция искусства, раз искусство, так или иначе, целиком или частично, между прочим или всецело, представляет красоту. Поэтому-то и бессмысленно, неодушевленно, бессубстанциально искусство "вообще себе". Но нельзя обращать формулу, ибо это обращение есть извращение - нельзя сказать: всякое украшение есть искусство.
Украшение - только экспрессивность красоты, т. е. жест, мимика, слезы и улыбка, но еще не мысль, не идея. Экспрессивность - вообще от избытка. Смысл, идея должны жить, т. е., во-первых, испытывать недостаток и потому, во-вторых, воплощаться, выражаться. Красота - от потребности выразить смысл. Réalisez - tout est la (Сезанн). Потребность - пока она не успокоена - беспокойство, неутоленность. Творчество - беспокойная мука, пока не найдено выражение. Муки ученика - страшнее мук мастера: пока-то выражение не "удовлетворит", пока-то не выразишь волнующего. Поистине, пока оно не выражено, оно уничижает сознание, издевается над разумом. Волнует простор неба, грудь женщины, величие духа - художник пишет, рисует, высекает, пока не "снял" выражением беспокойной страсти. "Мастер" не так мучается, как "ученик", - оттого есть мастера маститые, "академики". Есть, впрочем, мастера - ученики. Но, конечно, не в том дело, что "притупляется" страсть и волнение, - разве маститый меньше чувствует потребность жизни, чем мальчик, - а в том, что маститый не хватается за выражение "не по силам". Инстинкт почестей - против инстинкта жизни!
Так и формула: искусство есть жизнь - для немногих все-таки верна. Извращенный крик: жизнь - искусство! Такие обращения-извращения повторяются: жизнь есть философия, жизнь есть поэзия. Это - социально-психологический симптом. Это - признак эпохи, когда ложь дешева. Это - вопль вырождающихся. Жалкую увядающую жизнь хотят косметицировать философией, искусством, поэзией. Это называется "вносить" философию, искусство, поэзию в жизнь... Или, наглее, не отрывать их от жизни. Но молодость об этом не кричит, а сама собою украшена и никаких потерь и разрывов не страшится.
скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Г. Г. Шпет. Эстетические фрагменты
1659.28kb.
Прочитать фрагменты из «Романа о Тристане и Изольде» в переводе Ю. Стефанова
513.54kb.
Густав Густавович Шпет Язык и смысл III, 5, b, g
600.29kb.
Тургенев и с. Проблема нигилизма в романе и с
48.16kb.
Практическая работа №1 (Кодирование текстовой информации) Задание 1 Расшифровать предложенные фрагменты
130.34kb.
Музыка объединяет людей. Цель
65.64kb.
Презентация, выставка книг о животных
42.07kb.
Саранцева В. Р
100.84kb.
Минск.: Ооо "Попурри", 2000. – фрагменты из книги ст
213.9kb.
Если ребенок слишком много смотрит телевизор
9.86kb.
Декоративно-прикладное искусство- вид художественной деятельности по созданию предметов быта, соединяющий в себе эстетические и практические качества
85.15kb.
Зигмунд Фрейд будущее одной иллюзии (фрагменты)
239.21kb.