takya.ru страница 1страница 2 ... страница 5страница 6
скачать файл
РУДОЛЬФ ШТЕЙНЕР

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ И КОСМИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ

Четыре лекции,

прочитанные в Берлине

20-23 января 1914 г.

RUDOLF STEINER

DER MENSCHLICHE UND DER KOSMISCHE GEDANKE
ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

Берлин, 20 января 1914 г.

В четырех лекциях, которые мне предстоит прочесть в ходе нашего Генерального собрания, я хотел бы поговорить с вами о связи человека со Вселенной с одной определенной точки зре­ния. И эту точку зрения я наметил бы следующим образом.

Человек переживает в себе то, что мы можем назвать мыс­лью, и в мысли он может почувствовать себя существом непос­редственно деятельным, существом, которое способно обозре­вать свою деятельность. Если мы наблюдаем какой-нибудь внешний предмет, например, розу или камень, и составляем себе представление об этом внешнем предмете, то нам могут с полным основанием сказать: ты, собственно, никогда не зна­ешь, сколько в твоем представлении о камне или розе содер­жится от самой вещи, от самого растения. Ты видишь розу, ее красный цвет, ее форму, видишь, что она состоит из отдельных лепестков; ты видишь камень с его окраской, различными гра­нями, но при этом ты всегда будешь вынужден признать, что в них может заключаться еще что-то такое, что внешне остается незамеченным тобою, и ты не знаешь, насколько полным явля­ется твое представление об этом камне или этой розе.

Когда же у кого-нибудь появляется какая-либо мысль, то эту мысль он образует сам. Хотелось бы даже сказать, что тогда он находится в каждой прожилке этой своей мысли, является участником всей мыслительной деятельности. Он знает: то, что заключено в этой мысли - это то, что я сам, мысля, вложил в нее. А того, чего я не вкладывал в эту мысль, в ней и не может быть. Я вижу мысль целиком. Когда я внутренне вижу мысль, то уже никто не предположит, что в ней может находиться еще столько-то и столько-то чего-либо иного, как это можно сде­лать, например, относительно розы или камня. Ибо я сам со­здал эту мысль, я присутствую в ней, и поэтому знаю, что находится в ней.

Действительно, мысль - это самое заветное у нас. И если мы установим отношение мысли к Космосу, ко Вселенной, то мы установим и отношение самого заветного у нас к Космосу, ко Вселенной. Поэтому рассмотрение отношения человека ко Все­ленной, начатое с его мысли, обещает быть действительно пло­дотворным, и мы предполагаем им заняться. Оно поведет нас на значительные высоты антропософского исследования. Се­годня же надо построить только фундамент, который покажется некоторым из вас несколько абстрактным. Однако в ближайшие дни мы увидим, что этот фундамент необходим и что без него мы лишь поверхностно могли бы приблизиться к тем высоким целям, которых стремимся достигнуть в этих четырех лекциях. Таким образом, все только что сказанное заключает в себе обе­щание, что человек, придерживающийся того, что заключается в его мыслях, сможет отыскать интимное отношение своего су­щества ко Вселенной, к Космосу.

Однако если мы пожелаем стать на такую точку зрения, то возникнет одно крупное затруднение. Я имею ввиду, что воз­никнет большое затруднение, связанное с объективным факти­ческим положением вещей, а не с нашим рассмотрением. И это затруднение состоит в том, что хотя действительно верно то, что человек живет в каждой прожилке своей мысли и что поэ­тому, если у него есть какая-либо мысль, он должен знать ее интимнее, чем какое-либо иное представление; однако, да, именно "однако"... у большинства людей нет мыслей. И это об­стоятельство обыкновенно не принимается во внимание доста­точно серьезно, не продумывается достаточно основательно по той причине, что для этого требуются именно мысли. Необхо­димо прежде всего обратить внимание на одно обстоятельство: в самых широких областях жизни препятствием к появлению у людей мыслей является то, что для повседневного жизненного обихода людям не всегда бывает необходимо действительно до­ходить до мышления; вместо мыслей они довольствуются сло­вами. Значительная часть того, что в обыденной жизни называется "мыслить", протекает "в словах". Думают "словами". "Словами" думают больше, чем это можно себе предста­вить. Многие желающие получить объяснение того или иного обстоятельства довольствуются тем, что им скажут какое-ни­будь знакомое слово, напоминающее что-либо, и они принима­ют за объяснение ощущение, которое испытывают при этом слове, полагая, что у них есть "мысль".

То обстоятельство, о котором я говорю, привело в известный момент развития человеческой духовной жизни к тому, что по­явилось воззрение, разделяемое в настоящее время многими людьми, называющими себя мыслителями. В новом издании моей книги "Миро- и жизневоззрения XIX столетия" я попы­тался основательно перестроить ее, предпослав ей историю развития западной мысли, начиная с VI столетия до Рождества Христова и вплоть до XIX столетия, и присовокупив в конце к тому, что было дано в первом издании, картину, скажем так, мыслительной жизни человеческого духа вплоть до наших дней. Первоначальное содержание книги также подверглось пе­реработке. Я попробовал показать, что мысль, собственно, по­явилась только в определенную историческую эпоху. Она действительно появляется примерно в VI или VIII веке до Рож­дества Христова. До того времени человеческие души совер­шенно не переживали того, что можно назвать "мыслями" в настоящем смысле слова. Что же переживали души до того вре­мени? До того времени они переживали образы. И все пережи­вания внешнего мира происходили в образах. Я об этом часто говорил с различных точек зрения. Переживание образов явля­ется последней фазой переживания древнего ясновидения. В дальнейшем "образ" переходит для человеческой души в "мысль".

Мое намерение состояло в том, чтобы показать этот резуль­тат духовной науки, прослеживая исключительно ход развития философии. Оставаясь всецело на почве философской науки, я показываю, как в определенный момент в древней Греции ро­дилась мысль, показываю, как она возникла, когда внезапно всплыла в человеческом душевном переживании из переживания внешнего мира, протекавшего в древние времена в образах. Затем я попытался показать, как эта мысль текла дальше у Со­крата, у Платона, у Аристотеля, как она принимала различные формы, как она развивалась и в средние века привела к тому, о чем я теперь намереваюсь упомянуть.

Дальнейший ход развития мышления приводит к сомнению, что в мире вообще может действовать то, что называют "общи­ми мыслями", "общими понятиями"; он ведет к так называемо­му номинализму - философскому воззрению, гласящему, что общие понятия может быть являются только названиями, или, иначе говоря, только словами. Таким образом, относительно "общих мыслей" мы находим у философов вполне определен­ное воззрение, - и у многих оно сохраняется и поныне, - а именно: эти общие мысли - только слова.

Для пояснения сказанного возьмем одно легко обозримое и в то же время общее понятие - понятие "треугольника". Тот, кто подходит к нему с точки зрения номиналиста, кто не может отойти от того, что выработалось в номинализме в период меж­ду XI и XIII веками, тот говорит приблизительно следующее: "нарисуй мне треугольник". Хорошо, я нарисую ему треуголь­ник, например, такой.





рис. 1

"Прекрасно, - говорит он, - это частный треугольник с тре­мя острыми углами; такой треугольник бывает. Но я нарисую тебе другой". И он рисует один треугольник с прямым углом и другой, имеющий так называемый тупой угол.





рис. 2

Назовем первый треугольник остроугольным, второй прямо­угольным, а третий тупоугольным. Тогда этот человек скажет: "Я верю тебе: существуют остроугольный, прямоугольный и тупоугольный треугольники. Но все же это не "треугольник". Треугольник вообще должен заключать в себе все, что вообще может заключать в себе треугольник. Под общую мысль о треугольнике должны подпадать и первый, и второй, и третий треугольники. Однако не может быть, чтобы треугольник ост­роугольный был вместе с тем прямоугольным и тупоугольным. Остроугольный является частным случаем треугольника; это не треугольник вообще. Так же и прямоугольный, и тупоугольный треугольники частные. Треугольника вообще не существует. Таким образом, треугольник вообще представляет из себя сло­во, которое охватывает все особые, частные треугольники, но общего понятия треугольника не существует. Это - слово, кото­рое охватывает отдельные вещи".

Но дело, конечно, идет дальше. Допустим, кто-нибудь ска­жет слово "лев". Тогда тот, кто стоит на точке зрения номина­лизма, скажет: "В Берлинском зверинце есть лев, в Ганновер­ском тоже есть лев, в Мюнхенском - тоже существуют отдельные львы, но льва вообще, который имел бы общее с берлинским, ганноверским и мюнхенским, не существует. Это просто слово, которое охватывает отдельных львов. Существу­ют только отдельные вещи, а помимо отдельных вещей, - это говорит номиналист, - нет ничего, кроме слов, которые охваты­вают отдельные вещи".

Такое воззрение, как было сказано, возникло в свое время. Но его и ныне еще исповедуют некоторые остроумные логичес­кие мыслители. Кто хоть немного поразмыслит над этим, тот, в сущности, тоже должен будет признать, что в этом все же есть что-то странное; так просто, без рассуждений я не могу разоб­раться, существует ли этот "лев вообще" или этот "треугольник вообще", потому что я этого хорошенько не вижу. И если бы кто-нибудь пришел и сказал: "Видишь ли, милый друг, я не могу согласиться с тем, что ты мне показываешь мюнхенских, ганноверских или берлинских львов. Если ты утверждаешь, что существует лев "вообще", то ты должен меня отвести куда-ни­будь, где существуют львы "вообще". Если же ты показываешь мюнхенского, ганноверского и берлинского львов, то этим ты не доказываешь, что имеются "львы вообще", - и представи­лось бы необходимым показать ему "льва вообще", то можно было бы прийти в смущение. Нелегко ответить на вопрос, куда надо отвести человека, чтобы показать ему "льва вообще".

Мы не будем теперь обращаться к тому, что нам дает духов­ная наука; к этому мы еще подойдем. Пока же давайте остано­вимся на мышлении, на том, что может быть достигнуто мышлением. Но тогда мы должны сказать себе: если мы хотим оставаться на этой почве, то из того, чтобы повести какого-ни­будь сомневающегося человека ко "льву вообще", ничего не выйдет. Из этого, действительно, ничего не выйдет. Здесь встречается затруднение, которое нужно просто признать. Ина­че, не желая признавать этой трудности на почве обыкновенно­го мышления, не стоит вникать в трудности человеческого мышления вообще.

Вернемся к треугольнику, потому что в конце концов в об­щем безразлично, уясним ли мы это себе на треугольнике, на льве или на чем-либо другом. Вначале представляется безна­дежным, чтобы можно было изобразить "треугольник вообще", который заключал бы в себе все свойства, все треугольники. Однако ввиду того, что это не только представляется безнадеж­ным, но и действительно безнадежно для обыкновенного человеческого мышления, вся внешняя философия стоит тут поис­тине у своего предела; она должна была бы сделать откровен­ное признание, что как внешняя философия она стоит у своего предела. Но этот предел - предел именно для внешней филосо­фии. Через него все же представляется возможным пересту­пить, и с этой возможностью мы теперь и познакомимся.

Представим себе, что мы не просто так рисуем треугольник и говорим: "Я нарисовал треугольник; вот он". Ведь всегда можно возразить, что это именно остроугольный треугольник; это не треугольник вообще. Однако треугольник можно нарисо­вать и иначе. Собственно, нарисовать нельзя. Но мы сейчас увидим, как эти "можно" и "нельзя" относятся друг к другу.

Допустим, мы рисуем треугольник и даем каждой из его от­дельных сторон двигаться в любом направлении, как она захо­чет. При этом пусть они движутся с разной скоростью (Рудольф Штайнер говорит это, делая рисунок на доске).





рис. 3

Одна сторона движется так, что в следующее мгновение за­нимает это положение, а другая - так, что в следующее мгнове­ние занимает то. Одна движется гораздо медленнее, другая быстрее и так далее. Потом направление изменяется на обрат­ное.

Короче говоря, мы включаемся в неудобное представление и говорим следующее: "Я не только нарисую треугольник и оставлю его в таком виде, но я поставлю твоему представлению определенные требования. Ты еще должен представить, что стороны треугольника находятся в непрерывном движении. Если же они находятся в движении, то в зависимости от харак­тера движения могут возникать одновременно прямоугольный и тупоугольный треугольники или любые иные".

Двоякое можно сделать, а также потребовать на этой почве. Во-первых, можно потребовать, чтобы было достигнуто извес­тное удобство, а именно: чтобы когда кто-нибудь нарисует тре­угольник, и он будет готов, и будет известно, как он выглядит, то можно было бы успокоиться в своих мыслях, потому что на­лицо то, что было желательно иметь. Можно, однако, посту­пить и иначе: одновременно рассматривать треугольник как исходный пункт и дать каждой стороне двигаться с различной скоростью и в разных направлениях. В последнем случае нет того удобства, которое мы имели бы в первом случае, и в своих мыслях мы принуждены выполнять известные движения. Но зато при этом мы действительно имеем общую мысль "тре­угольника", которую нельзя достигнуть, ограничиваясь только одним треугольником. Общая мысль "треугольника" будет на­лицо, если держать мысль в непрестанном движении, если мысль подвижна.

Поскольку философы не делают этого, - не приводят мыс­лей в движение, как я только что изложил, - они, по необходи­мости, стоят у предельной черты и воспроизводят номинализм. Теперь переведем то, что я только что сказал, на знакомый нам язык.

Когда мы хотим подняться от частной мысли к общей, от нас требуется, чтобы мы привели в движение частную мысль; зна­чит, приведенная в движение мысль является "общей мыслью", из одной формы она переливается в другую. Я говорю "форма". Если правильно мыслить, то целое движется, а все, что высту­пает отдельно, что проистекает из движения, является замкну­той в самой себе формой. До сих пор я чертил только отдельные формы: остроугольный, прямоугольный и тупоугольный треугольники. Теперь же я нарисую нечто, - собствен­но не нарисую (я уже говорил об этом), но это можно себе представить, - нечто, что должно вызвать представление о том, что общая мысль находится в движении и порождает отдель­ные формы, приостанавливая свое движение.

И тут мы видим, что философы номинализма, которые по необходимости стоят у предельной черты, движутся в извест­ном царстве - в царстве Духов Формы. В пределах находящего­ся вокруг нас царства Духов Формы господствуют формы; и в силу того, что там господствуют формы, в этом царстве нахо­дятся отдельные, сами по себе строго законченные вещи. Из этого вы можете усмотреть, что философы, которых я имею в виду, никогда не ставили себе задачи выйти из царства форм, и потому в своих общих мыслях они поистине не могут иметь ничего иного, кроме слов, одних только слов. Если бы они вышли из царства отдельных предметов, то есть форм, то они проникли бы к представлению, которое находится в непрестан­ном движении. Это значит, что они в своем мышлении постави­ли бы перед собой царство Духов Движения - царство ближайшей высшей Иерархии. Но до этого большинство фило­софов не снисходят. А когда однажды в последнюю эпоху раз­вития западной мысли один человек стал мыслить именно в этом духе, он оказался мало понятым, хотя про него много го­ворят и выдумывают.

Возьмем то, о чем писал Гете в "Метаморфозе растений", то, что он назвал "пра-растением"; затем возьмем то, что он назвал "пра-животным", и мы увидим, что с понятиями пра-растения, пра-животного можно совладать только в том случае, если мыс­лить их в подвижном состоянии. Допустив эту подвижность, о которой говорит сам Гете, получишь не законченное и ограни­ченное в своих формах понятие, а такое, которое живет в этих формах, проникает собою все развитие животного или расти­тельного царства, и которое при этом проникновении меняется точно так же, как меняется треугольник, переходя в остроуголь­ный или тупоугольный, и может быть то "волком", то "львом", то "жуком' в зависимости от того, как строится эта подвиж­ность, благодаря которой свойства вещей при прохождении че­рез частные проявления меняются. Гете привел застывшие понятия форм в движение. Это было его великим, центральным деянием. Это было самое значительное из того, что он ввел в естествознание своего времени.

На этом примере вы видите, что то, что мы называем духов­ной наукой, действительно способно освободить людей от того, чего они в настоящее время должны придерживаться, даже если они являются философами. Потому что без приобретен­ных с помощью духовной науки понятий совершенно невоз­можно, при желании быть честным, признавать что-либо иное кроме того, что общие мысли - это просто слова. Вот почему я сказал: у большинства людей нет мыслей. И если им говорить о мыслях, они их отрицают.

Когда говорится людям о мыслях? Когда, например, гово­рится, что у животных и растений есть "групповые души". Ска­зать ли "общие мысли" или "групповые души" (в течение лекций мы увидим, какие существуют соотношения между теми и другими) - для мышления это одно и то же. Ведь груп­повую душу нельзя понять иначе, как представив ее себе в дви­жении, в непрестанном внешнем и внутреннем движении; иначе нельзя прийти к групповой душе. Но люди не принимают этого. Поэтому-то они, отрицая "групповую душу", отрицают, следовательно, и общую мысль.

Для понимания видимого мира не нужно никаких мыслей; для этого необходимо лишь воспоминание о том, что мы виде­ли в царстве формы. Таким образом, большинство людей знает только то, что они видели в царстве формы. При этом общие мысли остаются только словами. Потому-то я и мог сказать, что у "большинства людей нет мыслей", что общие мысли ос­таются для них лишь словами. Но если бы между различными духами высших Иерархий не было бы также и Гения языка, об­разующего общие слова для общих понятий, то сами люди не создали бы их. Так что по-настоящему люди получают свои общие мысли прежде всего из языка и имеют не слишком много других, кроме общих, мыслей, сохранившихся в языке.

Из этого мы, однако, усматриваем, что с мышлением дей­ствительных мыслей должно быть связано нечто особенное. Что с этим должно быть связано нечто совсем своеобразное, мы можем видеть из того, насколько трудно бывает человеку достичь ясности на почве мысли. Во внешней тривиальной жизни, возможно, будет часто высказываться мнение, - когда захотят немного прихвастнуть, - будто мыслить легко. Однако это не так. Потому что действительное мышление требует все­гда очень близкого, в известном отношении бессознательного касания дыхания из царства Духов Движения. Если бы мышле­ние было таким исключительно легким делом, то на его почве не происходило бы колоссальных ошибок и люди не мучились бы так долго со всевозможными проблемами и заблуждениями. Так, между прочим, уже больше столетия мучаются с одной мыслью, которую высказал Кант и которую я часто привожу.

Кант хотел устранить так называемое "онтологическое дока­зательство бытия Божия". Это онтологическое доказательство бытия Божия также относится ко времени номинализма, когда говорили, что общим понятиям соответствуют только слова и не существует ничего общего, что отвечало бы отдельным мыс­лям подобно тому, как отдельные мысли отвечают определен­ным представлениям. Это онтологическое доказательство Бога я приведу как пример того, как люди мыслят.

Оно гласит приблизительно следующее. Если допустить су­ществование Бога, то Он должен быть самой совершенной сущностью. Если же Он самая совершенная сущность, то у него не может отсутствовать бытие, существование, потому что иначе могла бы существовать сущность еще более совершен­ная, которая обладала бы теми же мыслимыми качествами и ко­торая, кроме того, существовала бы. Таким образом, сущность самую совершенную необходимо мыслить существующей. По­этому Бога нельзя мыслить иначе как существующим, если мыслить его как сущность самую совершенную. Это значит, что из самого понятия можно вывести заключение о том, что согласно онтологическому доказательству бытия Божия Бог должен существовать.

Кант хотел опровергнуть это доказательство, стремясь пока­зать, что нельзя вывести заключения о существовании предме­та, исходя из понятия. При этом он высказал свою знаменитую фразу, которую я тоже часто привожу: "Сто действительных та­леров представляют из себя не больше и не меньше, чем сто возможных талеров". Это значит: если талер содержит триста пфеннигов, то надо считать и сто возможных талеров по триста пфеннигов, и, равным образом, сто действительных талеров также по триста пфеннигов. Сто возможных талеров содержат, следовательно, столько же, сколько сто действительных тале­ров. Это значит, что нет никакого различия в том, думаю ли я о ста действительных талерах или о ста возможных талерах. Поэтому из одной только мысли о наиболее совершенной сущ­ности нельзя делать вывод о ее существовании, поскольку про­стая мысль о возможном Боге обладает теми же свойствами, что и мысль о действительном Боге.

Это представляется весьма рассудительным. И люди целое столетие мучаются над вопросом, как же обстоит дело со ста возможными и ста действительными талерами. Встанем, одна­ко, на наиболее близкую нам точку зрения, а именно на точку зрения практической жизни. Можно ли, исходя из этой точки зрения, утверждать, что сто действительных талеров содержат не больше, чем сто возможных талеров? Можно сказать, что сто действительных талеров содержат ровно на сто талеров больше, чем сто возможных талеров. Это ведь совершенно ясно. Ведь есть же разница, будем ли мы, с одной стороны, ду­мать о ста возможных талерах, или, с другой стороны, будем иметь сто действительных талеров. На другой стороне будет ровно на сто талеров больше. А в большинстве случаев в жизни вопрос заключается именно в сотне действительных талеров.

Вопрос этот имеет, однако, и более глубокий аспект. Его можно поставить иначе, а именно: в чем, собственно, заключается разница между ста возможными и ста действительными талерами? Каждый, я думаю, согласится, что для того, кто мо­жет иметь сто талеров, разница между ста возможными и ста действительными талерами несомненно существует. Пред­ставьте, что вам необходимо иметь сто талеров, и кто-то предо­ставляет вам выбор: получить от него либо сто возможных, либо сто действительных талеров. Если вы имеете возмож­ность получить их, то разница, конечно, будет. Теперь допус­тим, что вы находитесь в таком положении, что в действитель­ности не могли бы иметь этих ста талеров; тогда, весьма вероятно, вам будет в высшей степени безразлично, что кто-то не даст вам ста возможных или ста действительных талеров. Когда их нельзя иметь, тогда сто действительных талеров со­держат ровно столько, сколько и сто возможных талеров.

Однако, в этом есть смысл. И смысл этот заключается имен­но в том, что говорить о Боге так, как говорил Кант, можно было только в такое время, когда Бога больше "нельзя было иметь" при помощи человеческого душевного опыта. Когда он перестал быть досягаемым как действительность, тогда поня­тия возможного и действительного Бога стали настолько же одинаковыми, насколько одинаковы сто действительных и сто возможных талеров, которые нельзя иметь. Если у души нет пути к действительному Богу, то к нему, конечно, не приведет никакое - в кантовском духе - развитие мыслей.

Итак, вы видите, что дело имеет и более глубокую сторону. Я привожу это только потому, что хотел бы таким образом по­яснить следующее: когда дело касается мышления, необходимо производить несколько более глубокую разведку, так как ошиб­ки мышления проскальзывают иногда даже через самые про­свещенные души, и долгое время остается невыясненным, в чем, собственно, заключается ошибочность таких мыслей, как, например, кантовской о ста возможных и ста действительных талерах. Если высказывается какая-либо мысль, проблема все­гда будет состоять в том, чтобы учесть общую ситуацию, в ко­торой эта мысль возникла.

Сначала из природы общей мысли, а затем, в особенности, из наличия такой ошибки мысли, как у Канта, я попытался по­казать вам, что пути мышления нельзя рассматривать, не углуб­ляясь в суть дела. Но мне хочется подойти к этому вопросу еще и с третьей стороны.

Предположим: вот здесь находится гора или холм, а здесь -крутой склон. С этого крутого склона бьет источник; он падает от­весно по склону, как настоящий водопад. На другой стороне тоже источник, находящийся в точно таких же условиях. Этот источник стремится к тому же, что и первый, но не делает этого. Он не мо­жет низвергаться вниз подобно водопаду, а стекает спокойно в виде ручья или речки.


скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Рудольф штейнер человеческая и космическая мысль
840.41kb.
1 Космическая геодезия как наука Геодезия (бэс) наука, изучающая форму и размеры Земли и ее гравитационное поле
2115.86kb.
Учебно-методический комплекс дисциплины авиационная и космическая медицина
51.76kb.
Рудольф Штайнер
701.95kb.
Документ 63. Первая человеческая семья
130.27kb.
Как открытие переживает подросток мысль. «Я такая же личность, как и мой отец, мать, учитель, любой из взрослых». Эта мысль рождает бурный поток противоречий подросткового возраста
270.98kb.
7. а если исходить из того, что деятельность – это специфически человеческая форма отношения человека с окружающим миром, то действия инопланетян нельзя назвать деятельностью
19.6kb.
Киллор написал сценарий, вдохновлённый собственной передачей, для легендарного режиссёра Роберта Олтмана
102.18kb.
Звонова Ольга, студентка 1 курса Центрального казахского университета
21.74kb.
В бездонной черноте вселенной, вдали от теплых светил и миров, населённых разумными и неразумными созданиями, неслась сквозь космос огромная космическая станция
94.75kb.
Размышление над Посланием к Римлянам 7,7-8
14.58kb.
В. Ф. Горбич, В. В. Жаров предмет и задачи безопасности жизнедеятельности
440.62kb.