takya.ru страница 1страница 2 ... страница 5страница 6
скачать файл
США

Эдгар По (1809 – 1846)


Стихотворения
Звон
Классификационная раскладка колокольных звонов.
Серебром бубенцы звенят на санках, что взметают пыль столбом… В этой песне звонкой, складной лад старинный, лад обрядный. О, заливисто – хрустальный мелодичный перезвон!

Золотой звон венчальный величальный, звон над юною четой.

Медный звон. Он ужасное вещает; стар и млад им пробужден!

Он отчаянно взывает к милосердию огня… Взлет пожара или спад; слушай – все расскажет он… исступленный, распаленный этот звон.

Звон железный над краем бездны. Он твердит о жизни бренной, о надежде бесполезной. Похоронный скорбный звон.
Молчание

Неясность, неопределенность. Мрак, ночь, сумерки, свет – калейдоскоп виденного глазом, слышимого чувствами души, мыслями на ощупь. Потусторонние миры из снов, отблески, отзвуки далеких космических окраин, где нет ни предметов, ни звуков, ни цветов, ни атмосферы – где ничто. Так чуть ли не везде, от строки к строке не нарастает, не упадает размывчивость духа и теней раздумий, обволакивающее давящее молчание.


Есть свойство – существа без воплощенья,

С двойною жизнью: видимый их лик –

В той сущности двоякой, чей родник –

Свет в веществе, предмет и отраженье.

Двойное есть. Молчанье в наших днях,

Душа и тело – берега и море.

Одно живет в заброшенных местах,

Вчера травой поросших; в ясном взоре,

Глубоком, как прозрачная вода,

Оно хранит печаль воспоминанья,

Среди рыданий найденное знанье;

Его названье: «Больше Никогда».

Не бойся воплощенного Молчанья,

Ни для кого не скрыто в нем вреда.

Но если ты с его столкнешься тенью

( Эльф безымянный, что живет всегда

Там, где людского не было следа),

Тогда молись, ты обречен мученью!

Аль-Арааф

Поэма.


По объяснению автора : Аль-Арааф – пространство между Небом и Адом.
Земного - здесь простыл и след

( Лишь цвет цветов), здесь божий свет

Пчелой сбирает с высоты

Лучи небесной красоты.

Земного – здесь пропал и звук

( Лишь сердца стук), здесь лес и луг

Иною – тише тишины –

Мелодией оглашены,

Той музыкой морского дна,

Что раковинам роздана…

Ах! На земле иначе. – Там

Мы можем только по цветам

Гадать о Красоте, мечтам

Вослед, летя за ней, - куда?

Ответь, звезда!
Трудновообразимое существование предмета, воображаемого поэтом.

Душа Микеланджело, переселенная сюда, в грусти, оторванная от красот Земли

« Мой Анжело! Тебе ль грустить об этом?

Ты избран богом и обласкан светом,

Ты помещен на высшую звезду,

И я земную деву превзойду!» - увещевает великого художника обитательница Аль-Араафа.


Проза.

Рукопись, найденная в бутылке
Плавание на корабле-призраке, никогда не тонущем.

«Час назад, набравшись храбрости, я решился подойти к группе матросов. Они не обращали на меня ни малейшего внимания и, хотя я затесался в самую их гущу, казалось, совершенно не замечали моего присутствия… они были отмечены печатью глубокой старости. Колени их дрожали от немощи, дряхлые спины сгорбились, высохшая кожа шуршала по ветру, надтреснутые голоса звучали глухо и прерывисто, глаза были затянуты мутной старческой пеленою, а седые волосы бешено трепала буря».


Свидание
Маркизы Афродиты, обожаемой всей Венецией, веселейшей из веселых, прекраснейшей из красивых и, к сожалению, юной женой старого интригана Ментони и матери прелестного младенца, ее первого и единственного, который сейчас, в глубине беспросветных вод, скорбно вспоминал ее нежные ласки и тратил свои хрупкие силы в попытках воззвать к ее имени. И спасителя младенца, совсем молодого человека, имя которого тогда гремело почти по всей Европе.
Морелла

« Начитанность Мореллы не знала пределов. Жизнью клянусь, редкостными были ее дарования, а сила ума – велика и необычна. Я чувствовал это и многому учился у нее… Настало время, когда непостижимая таинственность моей жены начала гнести меня, как злое заклятие. Мне стали невыносимы прикосновения ее тонких полупрозрачных пальцев, ее тихая музыкальная речь, мягкий блеск ее печальных глаз. И она понимала это, но не упрекала меня; казалось, что она постигала мою слабость или мое безумие, и с улыбкой называла его Роком. И еще казалось, что она знает неведомую мне причину, которая вызвала мое постепенное отчуждение, но ни словом, ни намеком она не открывала мне ее природу. Однако она была женщиной и таяла с каждый днем… Сказать ли, что я с томительным нетерпением ждал, чтобы Морелла наконец умерла?»


Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля
Полет на воздушном шаре к Луне обанкротившегося починщика мехов для раздувания огня, спасающегося от кредиторов. Описание воздухоплавания. Обоснования фантастического подъема к спутнице Земли в соответствие с законами физики и астрономической динамики. Дневник путешественника и объяснение его пятилетнего отсутствия в родном Роттердаме.
Тень

Парабола.


«И внезапно из черных завес, заглушивших напевы, возникла темная, зыбкая тень – подобную тень низкая луна могла бы отбросить от человеческой фигуры – но то не была тень человека или бога или какого-нибудь ведомого нам существа. И, зяблясь меж завес покоя, она в конце концов застыла на меди дверей… И наконец, я, Ойнос, промолвив несколько тихих слов, вопросил тень об ее обиталище и прозвании. И тень отвечала: «Я – Тень, и обиталище мое вблизи от птолемаидских катакомб, рядом со смутными равнинами Элезиума, сопредельными мерзостному Харонову проливу». И тогда мы, семеро, в ужасе вскочили с мест и стояли, дрожа и трепеща, ибо звуки ее голоса были не звуками голоса какого-нибудь одного существа, но звуками голосов бесчисленных существ, и, переливаясь из слога в слог, сумрачно поразили наш слух отлично памятные и знакомые нам голоса многих тысяч ушедших друзей».

Тишина

Притча.


Демон, наблюдавший человека в тоге Древнего Рима. «Лик его был ликом божества; и ризы ночи, тумана, луны и росы не скрыли черт его лица. И чело его было высоко от многих дум, и взор его был безумен от многих забот; и в немногих бороздах его ланит я прочел повествование о скорби, усталости, отвращении к роду людскому и жажде уединения». Он сидел всю ночь на утесе на унылом берегу Заиры и дрожал в уединении. Когда же после буйств природы, рычания зверей, шепота речных лилий настала абсолютная тишина, «и письмена на утесе были: тишина. И человек затрепетал и отвернулся и кинулся прочь, так что я его больше не видел».
Лигейя
«Ростом она была высока, несколько тонка, а в последние дни свои даже истощена. Напрасно пытался бы я живописать величие, скромную непринужденность ее осанки или непостижимую легкость и упругость ее поступи. Она появлялась и исчезала, словно тень. О ее приходе в мой укромный кабинет я узнавал только по милой музыке ее тихого, нежного голоса, когда она опускала мраморные персты на мое плечо. Вовек ни одна дева не сравнилась бы с ней красотою лица. Его озаряли лучезарность грез, порожденных опиумом, - воздушное и возвышающее видение, своею безумной божественностью превосходящее фантазии, что осеняло дремлющие души дщерий Делоса. И все же черты ее не имели той правильности, которою классические усилия язычников приучили нас безрассудно восхищаться … Я взирал на очертания высокого бледного лба – он был безукоризнен – о, сколь же холодно это слово, ежели говоришь о столь божественном величии! – цветом соперничал с чистейшей слоновой костью, широкий и властно покойный, мягко выпуклый выше висков; а там – черные, как вороново крыло, роскошно густые, в ярких бликах, естественно вьющиеся кудри, заставляющие вспомнить гомеровский эпитет «гиацинтовые»! Я смотрел на тонкие линии носа – только на изящных древнееврейских медальонах видывал я подобное совершенство. Та же роскошная гладкость, та же едва заметная горбинка, тот же плавный вырез ноздрей, говорящий о пылкой душе. Я любовался прелестными устами. В них воистину заключалось торжество горнего начала – великолепный изгиб короткой верхней губы, нежная сладострастная дремота нижней, лукавые ямочки, красноречивый цвет, зубы, что отражали с почти пугающей яркостью каждый луч небесного света, попадавший на них при ее безмятежной, но ликующе лучезарной улыбке. Я рассматривал форму ее подбородка и здесь также обнаруживал широту, лишенную грубости, нежность и величие, полноту и одухотворенность – очертания, что олимпиец Аполлон лишь в сновидении явил Клеомену, сыну афинянина. И тогда я заглядывал в огромные глаза Лигейи.

Античность не дала нам идеала глаз. Быть может, именно в глазах моей подруги и заключалась тайна… Сколько я помню, они были намного больше обыкновенных человеческих глаз. Негой они превосходили и самые исполненные негой газельи глаза у племени в долине Нурджахада. Но лишь изредка – в пору крайнего волнения – эта особенность делалась у Лигейи слегка заметной. И в такие мгновения красота ее – быть может, это лишь представлялось моему разгоряченному воображению - красота ее делалась красотой существ, живущих над землей или вне земли, - красотой баснословных мусульманских гурий. Зрачки ее были ослепительно черны, и осеняли их смоляные ресницы огромной длины. Брови, чуть неправильные по рисунку, были того же цвета. Однако, «странность», которую я обнаруживал в глазах ее, по природе своей не была обусловлена их формою, цветом, или блеском и должна, в конце концов, быть отнесена к их выражению… О, как я пытался постичь это выражение целую летнюю ночь напролет! Что это было – то, глубочайшее Демокритова колодца, что таилось в бездонной глубине зрачков моей подруги? Что это было? Меня обуяла жажда узнать. О, эти глаза! Эти огромные, сверкающие, божественные очи! Они стали для меня двойными звездами Леды, а я – увлеченнейшим из астрологов…

Что она любит меня, мне не следовало сомневаться; и я мог бы легко понять, что в таком сердце любовь не оставалась бы заурядным чувством. Но лишь с ее смертью я целиком постиг силу ее страсти. Долгие часы, держа меня за руку, она изливала предо мною свою пылкую преданность, граничащую с обожествлением. Чем я заслужил благодать подобных признаний? Чем заслужил я проклятие разлуки с моей подругой в тот самый час, когда я их услышал? Но об этом я не в силах говорить подробно. Лишь позвольте мне сказать, что в любви Лигейи, превосходящей женскую любовь, в любви, которой, увы! я был совершенно недостоин, я наконец узнал ее тягу, ее безумную жажду жизни, столь стремительно покидавшую ее. Именно эту безумную тягу, эту бешено исступленную жажду жизни – только жизни – я не в силах живописать, но способен выразить».

Лигейя умерла. В ее преемнице леди Ровены, которую в первый год брака поразил неизлечимый недуг, рассказчик в смутных догадках, которые он предпочитал отбрасывать, ощущал Лигейю

« Я питал к ней ( к Ровене) ненависть и отвращение, свойственные скорее демону, нежели человеку. Память моя возвращалась ( о, с какою силою сожаления!) к Лигейе, любимой, царственной, прекрасной, погребенной. Я упивался воспоминаниями об ее чистоте, об ее мудрости, об ее возвышенной, ее неземной душе, об ее страстной любви, доходившей до полного самоотречения… В чаду моих опиумных грез ( ибо я был постоянно окован узами этого зелья) я громко взывал к ней порою ночного безмолвия или днем, среди тенистых лесных лощин, как будто дикий жар, высокая страсть, снедающий пламень моей тоски по ушедшей могли способствовать ее возврату на земные тропы, ею покинутые, - ах, вправду ли навек?»

И на смертном одре из Равенны воскресла Лигейя. «Я прянул и очутился у ног ее! Она отшатнулась при моем касании и откинула размотанную ужасную ткань, скрывавшую ей голову, и в подвижном воздухе покоя заструились потоки длинных, разметанных волос; они были чернее, чем вороново крыло полуночи! И тогда медленно отверзлись очи стоявшей предо мной. «По крайней мере, в этом, - вскричал я, - я никогда, я никогда не ошибусь – это черные, томные, безумные очи – моей потерянной любви – госпожи – ГОСПОЖИ ЛИГЕЙИ».



Трагическое положение

Коса времени.


Пародия на газетные репортажи, как минутная стрелка огромных башенных часов высочайшего собора срезала голову синьоры Психеи Зенобии, просунувшуюся в отверстие типа оконца на циферблате, чтобы полюбоваться городом с высоты птичьего полета.
Черт на колокольне
Дух высмеивания статей на исторические темы. Черт забирается на колокольню голландского городка Школькофремена и вытворяет безобразия: заставляет колокол часов бить тринадцать ударов, шокируя население всего городка, сталкивая людей с привычных рельсов. У кого переваривается капуста, у кого вдруг гасятся трубки, все домашние часы начинают бесноваться, дрыгаться и дергаться, отбивая тринадцать часов.

« При столь горестном положении вещей я с отвращением покинул этот город и теперь взываю о помощи ко всем любителям точного времени и кислой капусты. Направимся сюда в боевом порядке и восстановим в Школькофремене былой уклад жизни, изгнав этого малого с колокольни».


Падение дома Ашеров
Падение, руины будут в конце. Сначала предпосылки. Ветхость, печать уныния, гибели. Последние из древнего знатного рода – Родерик и его сестра леди Мэдилейн, объятые страхом неминуемого скорого конца, что свершается на глазах друга детства владельца замка, приехавшего на несколько недель по приглашению Родерика.

« - Это злосчастное безумие меня погубит, - говорил он, - неминуемо погубит. Таков и только таков будет мой конец. Я боюсь будущего – и не самих событий, которые оно принесет, но их последствий. Я содрогаюсь при одной мысли о том, как любой, даже пустячный случай может сказаться на душе, вечно терзаемой нестерпимым возбуждением. Да, меня страшит вовсе не сама опасность, а то, что она за собой влечет: чувство ужаса. Вот что заранее отнимает у меня силы и достоинство, я знаю – рано или поздно придет час, когда я разом лишусь и рассудка и жизни в схватке с этим мрачным призраком – страхом.

Сверх того, не сразу, из отрывочных и двусмысленных намеков я узнал еще одну удивительную особенность его душевного состояния. Им владело странное суеверие, связанное с домом, где он жил и откуда уже многие годы не смел отлучиться: ему чудилось, будто в жилище этом гнездится некая сила, - он определял ее в выражениях столь туманных, что бесполезно их здесь повторять, но весь облик родового замка и даже дерево и камень, из которого он построен, за долгие годы обрели таинственную власть над душой хозяина: предметы материальные – серые стены, башни, сумрачное озеро, в которое они гляделись, - в конце концов повлияли на дух всей его жизни.

Ашер признался, однако, хотя и не без колебаний, что в тягостном унынии, терзающем его, повинно еще одно, более естественное и куда более осязаемое обстоятельство – давняя и тяжкая болезнь нежно любимой сестры, единственной спутницы многих лет, последней и единственной родной ему души, и теперь ее дни, видно, уже сочтены. Когда она покинет этот мир, сказал Родерик с горечью, которой мне никогда не забыть, он – отчаявшийся и хилый - останется последним из древнего рода Ашеров. Пока он говорил, лэди Мэдилейн ( так звали его сестру) прошла в дальнем конце залы и скрылась, не заметив меня. Я смотрел на нее с несказанным изумлением и даже со страхом, хотя и сам не понимал, откуда эти чувства. В странном оцепенении провожал я ее глазами. Когда за сестрой наконец затворилась дверь, я невольно поспешил обратить вопрошающий взгляд на брата; но он закрыл лицо руками, и я заметил лишь, как меж бескровными худыми пальцами заструились жаркие слезы».

Смерть сестры хозяина. Оцепенение. Странные события. Поднимается из гроба Мэдилейн и проходит в комнату, где ее брата пытается успокоить и вызволить из трагического состояния его друг. Она падает на грудь Родерику, увлекает за собой на пол уже бездыханного, - жертву всех ужасов, которые он предчувствовал.


Вильям Вильсон
Интрига – один и тот же человек, Вильям Вильсон. Или их двое – один копия другого, его зеркальное отражение, неотступно сопровождающее всюду и возникающее в пиковых ситуациях, мешающее жить, действовать, срывающее рискованные поступки, разоблачающее перед товарищами, знакомыми, что позволяет сомневаться, что это один и тот же субъект, второе «я», пребывающее в постоянном разладе с самим собой. Разрешается дилемма в кровавом очном поединке соперников, где недвусмысленно обнаруживается посредством огромного зеркала в маленькой прихожей, куда Вильям Вильсон втолкнул конкурента, что все-таки конфликтует он упорно неотступно ненавистно с самим собой.
Дневник Джулиуса Родмена

представляющий собой описание первого путешествия через скалистые горы Северной Америки, совершенного цивилизованными людьми.

Целиком реальное, доподлинное описание без фантазий и эмоциональных наворотов. Путь экспедиции день за днем. В подробностях – многочасовое наблюдение строительства бобрами плотины, столкновение с наиболее коварными и опасными индейскими племенами сиу. Тем не менее не поплатился жизнью ни один белый путешественник, а упреждающим ударом были расстреляны около десяти индейцев, после чего дикари разбежались.

Что важнее всего – не ради одной наживы было это путешествие. « Всех нас связывала общая цель, а вернее сказать, мы оказались путешественниками без особых целей – кроме удовольствия. Что думали канадцы, я не сумел бы сказать с уверенностью. Они, разумеется, много толковали о выгодах нашего предприятия и особенно о своей предполагаемой доле в добыче; и все же мне кажется, что они не слишком были ею озабочены, ибо это были самые простодушные, и, безусловно, самые услужливые парни на свете. Что до остальных членов нашего экипажа, то я нисколько не сомневаюсь, что о денежной выгоде от экспедиции они помышляли меньше всего. За время пути не раз явственно обнаруживалось чувство, которое в той или иной степени овладело каждым из нас. Вещи, которые в городах считались бы наиболее важными, здесь расценивались как нечто не стоящее серьезного обсуждения, и достаточно было пустячного предлога, чтобы их отодвинули на задний план или вовсе забыли. Люди, проделавшие не одну тысячу миль по пустынной местности, где их подстерегали величайшие опасности, и терпевшие самые страшные лишения якобы для того, чтобы добыть пушнину, редко давали себе труд сохранить добытое. Они без сожаления готовы были покинуть целый тайник, полный отборных бобровых шкур, ради удовольствия проплыть по какой-нибудь романтической реке или проникнуть в опасную скалистую пещеру в поисках минералов, о ценностях которых они ничего не знали и которые при первом же случае тоже бросали как ненужный балласт.

В этом я был сердцем с ними и должен сказать, что, чем дальше мы плыли, тем меньше я интересовался главной задачей экспедиции и тем более был готов свернуть с пути ради праздной забавы – если только это слово правильно выражает глубокое и сильное волнение, с каким я созерцал чудеса и величавую красоту этих первозданных мест».

Делец
Как из ничего извлекать материальную выгоду и подводить философскую систему под методику жизнедеятельности, полагая себя безупречным приверженцем порядка, дельцом, равного которому не сыскать. «Шишка порядка» на теменной кости решила его судьбу во младенчестве, когда нянюшка, добрая старуха-ирландка, ударила о железную спинку кровати, утишая «проклятого визгуна». Восемь занятий сменил делец – одно стоило другого – будучи и портновской ходячей рекламой, и бельмовым бизнесменом, сооружая вблизи строящихся хором или мазанку, или пагоду, или свинарник, с тем чтобы за снос возводимых сооружений с хозяев хором урвать пятикратные проценты, и объектом рукоприкладства, и пачкуном, и сапого-собако марателем, и шарманщиком с несносной музыкой, и ложным почтальоном, и наконец, кошководом, срывая премии за обрубленные кошачьи хвосты, изводя таким образом расплодившихся в городе животных.

Человек толпы
Следуя буквально по пятам за дряхлым стариком лет шестидесяти пяти, семидесяти по улицам Лондона, наблюдающий за приковавшим его интерес человеком почти через сутки неотступного слежения, выбившись из сил, делает такой вывод.

«Этот старик, - произнес я наконец, - прообраз и воплощение тягчайших преступлений. Он не может остаться наедине с самим собой. Это человек толпы. Бесполезно следовать за ним, ибо я все равно ничего не узнаю ни о нем, ни о его деяниях. Сердце самого закоренелого злодея в мире – книга более гнусная, нежели «Hortulus Animae…» , и, может быть, одно из величайших благодеяний господа состоит в том, что она «не позволяет себя прочесть».


Убийство на улице Морг

Изучение мосье Огюстом Дюпеном, наделенным аналитическим дарованием и необычайно начитанному, подробностей происшедшего чудовищно жестокого и не мотивированного – не ради денег – убийства матери и дочери в их доме. Пристальное внимание к показаниям свидетелей, слышавших возню и голоса убийц и жертв в запертых комнатах, последовательно шаг за шагом успешно разрешили молодому человеку загадку необъяснимого преступления, взбудоражившего и заведшего в тупик своей необычностью полицию города.


Низвержение в Мальстрем
Ужас норвежского рыбака, попавшего в пасть гигантской воронки, переламывающей в щепы даже океанские корабли, не говоря о рыбацких шхунах, и чудом спасшегося, благодаря рассудочности и смекалке перед лицом неминуемой смерти уже не от страха, а от жгучего любопытства проникнуть в самую глубину и изведать природу пучины. « Я был еле жив и теперь, когда опасность миновала, не в силах был вымолвить ни слова и не мог опомниться от пережитого ужаса. Меня подобрали мои старые приятели и товарищи, но они не узнали меня, как нельзя узнать выходца с того света. Волосы мои, еще накануне черные как смоль, стали, как вы сами видите, совершенно седыми. Говорят, будто и лицо стало у меня совсем другое. Я потом рассказывал им всю эту историю, но они не поверили мне. Теперь я рассказал ее вам, но я сильно сомневаюсь, что вы поверите мне больше, чем беспечные лофоденские рыбаки».

Остров феи..
Развитие мысли: « Есть одно наслаждение, еще доступное падшему роду человеческому, - и, быть может, единственное, - которое даже в большей мере, нежели музыка, возрастает, будучи сопутствуемо чувством одиночества. Разумею счастье, испытываемое от созерцания природы». Иллюстрация – как набрел эстет при одиночных скитаниях на некий остров. «Я почувствовал, что видеть окружающее дано было мне одному – настолько оно походило на призрачное видение… «Если и был когда-либо очарованный остров, - сказал я себе, - то это он. Это приют немногих нежных фей, переживших гибель своего племени. Их ли это зеленые могилы? Расстаются ли они со своею милой жизнью, как люди? Или, умирая, они скорее грустно истаивают, мало-помалу отдавая жизнь богу, как эти деревья отделяют от себя тень за тенью, теряя свою субстанцию? И не может ли жизнь фей относиться к поглощающей смерти, как дерево - к воде, которая впитывает его тень, все чернея и чернея?»… мне представилось, что фигура одной из тех самых фей, о которых я грезил, медленно перешла во тьму из освещенной части острова. Она выпрямилась в удивительно хрупком челне, держа до призрачности легкое весло. В медливших погаснуть лучах облик ее казался радостным – но скорбь исказила его, как только она попала в тень. Плавно скользила она и, наконец, обогнув остров, вновь очутилась в лучах. «Круг, только что описанный феей, - мечтательно подумал я, - равен краткому году ее жизни. То были для нее зима и лето. Она приблизилась к кончине на год; ибо я не мог не заметить, что в темной части острова тень ее отпала от нее и была поглощена темною водой, от чего чернота воды стала еще чернее».

Беседа Моноса и Уны
любящих душ, о подробностях прохождения Моноса через темный Дол и Тень, то есть о движении души физически умершего после момента прекращения жизни. О восприятии мгновений общей скорби, о свете, звуках, отчетливо ощущаемых и слышимых. Об остановке сердца, пульса, дыхания, об обряжении в гроб, о звуках ночи, о свете свечей, обращающихся в монотонную мелодию, об ощущении Времени, о положении в гроб, о погребении – и о встречи через год с любимой душой, с Уной… « И вновь все опустело. Призрачный свет погас. Слабое трепетание заглохло. Прах вернулся в прах. Не стало пищи у червей. Чувство того, что я есмь, наконец ушло, и взамен ему – взамен всему – воцарились, властные и вечные, самодержцы Место и Время. И для того, что не было, - для того, что не имело ощущений, - для того, что было бездушно, но и нематериально – для всего этого Ничто, все же бессмертного, могила еще оставалась обиталищем, а часы распада – братьями».
Элеонора
Безумная любовь к кузине юного рыцаря, отмеченного силой фантазии и пылких страстей. «Всю жизнь мы прожили вместе под тропическим солнцем, в Долине Многоцветных Трав… Пятнадцать лет рука об руку бродил я с Элеонорой по этой долине, пока любовь не вошла в наши сердца. Это случилось однажды вечером, на исходе третьего пятилетия ее жизни и четвертого пятилетия – моей; мы сидели, сомкнув объятья под змееподобными стволами, и смотрели в Реку Молчания, на свои отражения в ней. Мы не произнесли ни слова за весь этот дивный день и даже назавтра сказали друг другу лишь несколько робких слов. Из волн мы вызвали бога Эроса и знали теперь, что он зажег в нас пламенный дух наших предков. Страсти, которыми веками славился наш род, слились в своем биении с мечтами, которые давно нас отличали, и пронеслись горячкой блаженства над Долиной Многолетних Трав». Ранняя смерть Элеоноры. Обет – никогда не соединяться браком с дочерью Земли, ни в чем не изменять благословенной памяти Элеоноры и памяти о том неземном чувстве, которым она подарила.

« Я тосковал по любви, которая прежде заполняла сердце до краев. Настало время, когда долина стала меня тяготить памятью об Элеоноре, и я покинул наш край навсегда ради бурных волнений и суетных радостей мира… Я очутился в незнакомом городе при дворе, и сердце мое воспылало вскоре лихорадочным жаром к божественной Эрменгарде… Глядя в самую глубь ее всепомнящих очей, я думал только о них – и о ней.

Я обвенчался и не трепетал той кары, которую призывал на себя, и горечь ее меня миновала. И раз – но только раз! – в ночной тиши сквозь решетку окна послышались давно замолкшие тихие вздохи, и милый, такой знакомый голос сказал:

- Спи с миром! – ибо над всем царит Дух Любви, и, отдав свое сердце той, кого зовешь Эрменгардой, ты получишь отпущение – почему, узнаешь на небесах – от клятвы, данной Элеоноре».


Три воскресенья на одной неделе
Юмористика. Осуществление невероятного. Жених все-таки отыскал людей, моряков, обогнувших земной шар, отплыв в один день в разных направлениях и прибыв в порт через год одновременно, но с противоположных концов света, и продемонстрировал своему дядюшке Скупердэю выполнение его обязательного условия на разрешение брака с Кейт - соединил в три дня одной недели три воскресенья.

В смерти - жизнь

Пылкий, безрассудный, с переменчивым нравом прославленный художник, не покладая рук, день и ночь работал над портретом своей юной жены, девы редкостной красоты, и почти уже не отрывал глаз от холста, даже затем, чтобы заглянуть в лицо жены. «И он не желал видеть, что краски, которые наносил он на холст, он отнимает у той, которая сидела перед ним и становилась час от часу бледней и прозрачнее». И когда он наложил последний мазок на портрет, жена была мертва. И тогда он промолвил, не сводя глаз с портрета: «Но разве это – смерть?»



Маска Красной смерти
Принц Просперо во избежание чумы, охватившей аббатство, запирается в замке со своими друзьями и устраивает балы-маскарады, вакханалию. Как-то в полночь вдруг появляется в его покоях человек в саване и маске, передающей сходство с Красной смертью. Принц кидается к шутнику с кинжалом, чтобы схватить его, предать казни на крепостной стене и падает замертво от прямого взгляда страшной маски, и следом за ним смерть расправляется со всеми его бражниками. В отчаянье они было схватили зловещую фигуру и почувствовали, к невероятному своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которые они в исступлении хотели сорвать, ничего нет. Это была Красная смерть, чума. Она прокралась в замок, как тать в ночи.
скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Сша эдгар По (1809 – 1846) Стихотворения Звон
1176.68kb.
Анализ стихотворения
37.88kb.
Про: Johann Heinrich Wichern 1809-1881 "Суровый дом", но не только
525.96kb.
Минерально-сырьевые ресурсы, горнодобывающая и нефтегазовая промышленность США
18.17kb.
Манукян Эдгар алексанович
218.35kb.
Сша-канада”. 2010.№4. C. 37-56. Сша индия: ядерное партнёрство и геополитика см. Самуилов, И. В. Олсуфьев
346.43kb.
Билет 21 вопрос 1 Комплексная географическая характеристика США по картам атласа
102.15kb.
В классических военных конфликтах США убили миллионы людей
157.57kb.
Занятие №12. Сша, Канада
56.6kb.
Информационная служба Посольства США
227.4kb.
Вопрос Анализ внешней торговли РФ
42.98kb.
Библиотека Академии мвд
24.31kb.